22 мин. чтения
Грегуар Жакян, известный в Бельгии юрист и уважаемая фигура в армянской общине, в эксклюзивном интервью корреспонденту «Арменпресс» в Брюсселе вспоминает историю своей семьи, возвращаясь к своей глубокой связи с армянской идентичностью.
Армянин по происхождению, получивший юридическое образование, сформировавший свою идентичность в среде права, философии и гуманитарных наук, Грегуар Жакян одновременно представляет личные и глубокие размышления о памяти, передаче наследия, диаспоре и формировании идентичности в контексте Геноцида армян.
Через историю своих семейных корней между Эрзрумом, Салониками, Измиром, Бельгией и путем изгнания, он трезво задает вопрос о том, что значит быть армянином сегодня, не зацикливаясь на идентичности жертвы и не забывая историю.
Его взшляд, отличающийся строгостью юриста и глубиной мыслителя, приглашает нас выйти за рамки готовых убеждений и начать более тонкий диалог об армянской идентичности, ответственности, культуре и будущем армянской диаспоры.
— Откуда Ваша семья и какова её история в Бельгии?
— Итак, откуда моя семья? Я — результат того, что можно назвать «вырубкой» семейного древа. Когда я смотрю на своё семейное древо, я больше смотрю на небо, чем на верхушку или корни: мало что видно.
Моя отцовская линия из Эрзрума, материнская - из Салоников, и у них две разные истории. Отцовская линия — это история, уничтоженная Геноцидом, сокрушенная Геноцидом, как и многие другие семьи. А материнская линия — это история, полностью избежавшая геноцида, потому что они жили в Салониках и никак не пострадали от Геноцида армян. И если в родословной моей матери есть какая-либо семейная травма, то это Вторая мировая война, насилие Второй мировой войны в Греции, присутствие немцев.
Что касается нашей семейной истории в Бельгии, мой отец родился в Бельгии, поэтому мы с сестрой принадлежим к третьему поколению после Геноцида. Моя мать родилась в Салониках, Греция, и частично получила образование в Греции, затем в Швейцарии, а затем в Аргентине. Она познакомилась с моим отцом в 1958 году на Всемирной выставке в Брюсселе, где представляла аргентинскую делегацию. Они оба встретились в Брюсселе. Это историческое, географическое и межпоколенческое столкновение.
И возвращаясь к вопросу о семейной истории, отцовская линия моего отца родом из Эрзрума, а материнская – из Измира.
Мои бабушка и дедушка по отцовской линии были отправлены в Германию при обстоятельствах, которые до сих пор не совсем ясны. В начале 1930-х годов, вероятно, из-за политической ситуации и того, что к власти приходил тот, кого они называли «усатым», они поселились в Бельгии, поскольку у них там уже были родственники с обеих сторон семьи. Но прежде всего, они считали, что Бельгия, благодаря своему нейтралитету, обеспечит им безопасную среду. Мы ведь знаем, что Германия сделала с идеей нейтралитета.
— Что для Вас сегодня значит быть армянином: принадлежность, память, ответственность или особый образ жизни в мире?
— Это сложный вопрос. Думаю, ответов будет столько же, сколько людей задают этот вопрос. Необходимо различать политическое и культурное понятия. В политическом плане я прежде всего чувствую себя бельгийцем армянского происхождения. Я не считаю себя бельгийцем-армянином. Я считаю себя бельгийцем армянского происхождения, исходя из политической последовательности и уважения к принципам конституционной целостности.
С культурной точки зрения я считаю себя бинациональным, хотя мои знания армянского языка невелики. Я понимаю армянский, но плохо на нём говорю. Однако есть чувствительность, есть передача истории.
Мне не нравится понятие передачи памяти. Я считаю неправильным говорить о передаче памяти. У меня есть память, но я не могу её передать. Я могу передать историю, но не могу передать свою память. Точно так же я не могу поделиться одним из своих снов, в интеллектуальном смысле, с другим человеком, чтобы он мог его пережить. Всё это очень личное. Я могу описать их и рассказать об их развитии, но я не могу заставить другого человека пережить это. В отличие от Азнавура, который говорил, что он на 100 процентов француз и на 100 процентов армянин, я считаю, что это неверно с политической и институциональной точки зрения. Количественный диапазон закрыт, и невозможно дважды поместить 100 процентов в один и тот же конверт. Это не работает. Поэтому я считаю, что политически я на 100 процентов бельгиец, потому что у меня нет двойного гражданства. Однако в культурном плане, на уровне чувствительности, я могу открыть этот конверт, не попадая в ловушку непоследовательности. Я могу быть более чем на 100 процентов бельгийцем. Культурное накопление не открывает путь к обвинению в двойной лояльности.
- Вы говорили о передаче памяти. Во многих армянских семьях есть истории, но есть и молчание. Какие из них оказали на Вас наибольшее влияние и что они передали вам: гордость, достоинство, требовательность, возможно, чувство долга?
- Со стороны моей матери ничего не говорилось о Геноциде, потому что они были полностью свободны от него. Со стороны моей матери передавались язык, чувствительность, армянское выражение, аромат, фрагменты истории. Но это не память, это истории.
Со стороны моего отца было гораздо тяжелее, и я не хочу вдаваться в подробности, представлять или обнародовать некоторые из страданий. Поэтому со стороны моего отца были невысказанные вещи, но он сам нес бремя этого невысказанного. Он почти ничего не знал об истории своих родителей и бабушки с дедушкой, и это было для него настоящей трагедией до конца жизни. Он всегда пытался подняться по этой части семейного древа. Но он так и не смог, потому что сразу же достиг второй ветви над собой, не в силах пройти дальше этого. Моя сестра — хранительница этого неполного семейного древа.
Так что то, что передал мне мой отец, — это история. Это была история, а также первая попытка вырваться из институциональных каналов диаспоры. Он был одним из первых, кто начал думать об открытости к другому. Он был одним из первых, кто, будучи жертвой, не вовлекся в систематизированную демонизацию турок. И он был одним из первых, кто заинтересовался темой османских праведников, потому что османские праведники существовали.
Таким образом, несмотря на эти огромные страдания, несмотря на умолчания, которые ему пришлось нести, мой отец проявил необычайную смелость, будучи внимательным к другому, к другому в общем смысле этого слова. «Узлы памяти, новый долг» - Борис Пастернак в этом смысле. Мне кажется, что долг перед кем-то другим тяжелее, чем изгибы и повороты памяти.
— Ваш путь находится на пересечении нескольких сфер деятельности. Как эта многогранность повлияла на Вашу личную, интеллектуальную и профессиональную идентичность?
— В фундаментальном смысле. Это было очень конструктивно и формирующе. У меня была возможность изучать юриспруденцию, применять право на практике, что дало мне чувство строгости в суждениях. Это, в некотором смысле, математика букв.
У меня также была возможность заниматься философией, поскольку я прошел академический курс философии, конечно, неполноценно, так как он был прерван моим отъездом в Соединенные Штаты. И прежде всего, мне посчастливилось почти 50 лет прожить в среде гуманитарных наук, благодаря чтению, встречам. Эти три направления: право, философия и гуманитарные науки, сыграли решающую роль в формировании и развитии моего ума.
История очень забавная. Я хотел изучать философию. А все говорят: ты стал юристом, потому что твой отец был юристом. Так был ли здесь какой-то атавизм, генеалогическая или профессиональная необходимость? Абсолютно нет. Я хотел изучать философию, и мой отец сказал: «Хорошо, ты можешь изучать философию, но не получишь степень по философии. Ты будешь ассистентом или преподавателем в каком-нибудь учреждении, и если хочешь этим заниматься, занимайся, но знай это. Поэтому я советую тебе изучать юриспруденцию. А если хочешь изучать философию, изучай философию параллельно с ней».
Я был вполне восприимчив к его прагматическому аргументу, особенно потому, что интуитивно чувствовал взаимодополняемость этих двух образований, эту двойную подготовку. Поэтому я начал изучать право и совмещал его с изучением философии. Это также позволило мне установить связь между политической философией и правом, как в плане изучения, так и в плане размышления, то есть заняться философией права. Я много читал, очень интересовался ею и даже немного писал о философии права.
— Вы видите противоречие между правом и памятью? Право требует доказательств, в то время как память порой хранит невыразимое: как жить в этом разрыве?
— Это прекрасный вопрос. Я думаю, что право и память не имеют ничего общего друг с другом. Это два разных уровня размышления. Почему? Здесь, возможно, мы немного углубляемся в философию права, но вся концепция права основана на идее предела.
В праве есть предел. Право устанавливает пределы. И в своем эссе я цитирую очень известное высказывание очень известного французского профессора гражданского права, давно умершего декана Карбонье: «Нужно урезать, нужно урезать». В какой-то момент нужно остановить калькулятор, нужно перестать считать, следовательно, нужно вовремя вернуть власть. Это цена социального и душевного покоя.
Таким образом, существует противоречие, напряжение между, с одной стороны, правом, которое устанавливает нормы, организует общественный договор, и памятью, которая, в свою очередь, ускользает от времени, но зависит от носителя памяти. Я убежден, и неврологи и нейропсихиатры могут мне возразить, но, основываясь на моих скромных знаниях, я остаюсь убежденным, что память — это личное дело.
Когда человек умирает, его память, его жесткий диск памяти, исчезает вместе с ним. С другой стороны, то, как он рассказывает свои истории, порождает передачу. Человек, который умирает, но который рассказал свою историю до смерти, сумел передать историю, и именно эта история затем передается. Но я не верю в передачу памяти, я верю в передачу фактов, истории. Следовательно, закон и память развиваются на двух разных уровнях или на двух совершенно разных уровнях.
— Само название Вашего последнего эссе - «Чтобы выйти из меньшинства» - подразумевает стремление преодолеть историческую, политическую и почти онтологическую ситуацию. Возможно ли выйти из состояния жертвы, не отрицая память о жертвах? Если да, то как?
— Да, выйти из состояния жертвы возможно. Во-первых, по порядку. У моего отца была поговорка, которая объясняла: «Сын палача — не палач, а сын жертвы — жертва». Мой отец был прав для своего поколения, потому что он был прямым сыном жертвы. А я — внук жертвы, и я не считаю себя жертвой.
Потому что если бы я считал себя жертвой, я бы наделил палача вневременной и внетерриториальной властью. Нужно на мгновение остановиться, но это не означает, что травмы или страдания не передаются из поколения в поколение; это бесспорно. Однако сам факт страдания или передачи травмы не наделяет получателя этой травмы статусом жертвы, независимо от того, к какому поколению в этой цепи он принадлежит.
Отказываясь от статуса жертвы, я отказываюсь связывать свою идентичность с Геноцидом. Я даю себе возможность, позволяю себе иметь собственную идентичность, конечно же, не забывая о Геноциде, не отрицая его тяжесть, но и не придавая ему модернизированную, современную, постоянно активизирующуюся силу, которая, на мой взгляд, является вредной силой, поскольку поглощает энергию, вдохновение и волю индивида к социальной самореализации.
Отсюда и название, и подзаголовок эссе: «Чтобы выйти из меньшинства»... несовершеннолетний — это ребенок, находящийся под опекой семейного совета или судьи. Мне кажется, что диаспора, поскольку книга в основном адресована диаспоре, находится под опекой Геноцида, и именно этот отчуждающий Геноцид сознательно или бессознательно определяет судьбу диаспоры.
Опасность меньшинства заключается в том, что оно может скатиться в общинность, а общинность фрагментирует социальную среду, потому что общинностей столько же, сколько и меньшинств. Определение общинности — это приоритет частных интересов, собственных интересов над общими интересами, интересами города, в греческом смысле, полиса. Таким образом, многие в диаспоре голосуют только на основе позиции кандидата по вопросу Геноцида или законов, криминализирующих отрицание.
Поэтому я остаюсь убежденным, что отказ от статуса жертвы — это способ обеспечить гармоничную интеграцию, гармоничную ассимиляцию в общество, ничего не отрицая и больше работая над историей, чем над эмоциями. Другими словами, это позволяет нам отдавать приоритет фактам, науке, истории или закону, разуму, а не эмоциям или мнениям.
— Что, по-Вашему, сегодня больше всего находится под угрозой в диаспоре: язык, память, политическое сознание или просто качество связи между поколениями?
— Всё. Но я возвращаюсь к вопросу: я не думаю, что существует одна диаспора, я в неё не верю. Я думаю, что диаспор много.
Возьмём, к примеру, Бельгию. В Бельгии существует несколько диаспор. Есть диаспора, состоящая из старых семей, которые жили здесь до Геноцида. Есть семьи, которые приехали в результате Геноцида или из-за Геноцида. Это то, что я называю традиционной диаспорой. Именно на это направлено моё критическое эссе. А ещё есть диаспора, сформировавшаяся в 70-80-х годах, с армянами, приехавшими из Ливана из-за ливанской гражданской войны, а также с армянами, приехавшими из Турции. И есть ещё экономическая эмиграция, армян из Армении.
У этих трёх групп разные взгляды, иногда даже разные интересы. Интерес молодого человека, приезжающего в Бельгию, иммигранта первого поколения из Армении, совершенно законен: он носит экономический характер. Он приезжает сюда ради экономического выживания и поддержки тех, кто остался дома. И поэтому от него не обязательно требовать участия в культурной жизни в том виде, в каком мы это себе представляли.
Опасности диаспоры многочисленны. Я говорю только о той диаспоре, которую знаю. Думаю, самая важная опасность — это опасность утраты культуры в широком смысле этого слова. Немногие армяне, немногие бельгийцы армянского происхождения, даже из моего поколения, знакомы с армянской литературой. Это первая опасность: утрата культуры.
Вторая опасность, которую я вижу, связана с риском общинности. Позвольте мне объяснить. В своем критическом эссе я только что осудил и подробно проанализировал искушение общинности. Но у этого искушения есть и обратная сторона, и эта обратная сторона заключается в том, что оно утверждает себя в качестве легитимной власти в Армении. Другими словами, существует искушение для диаспоры проникнуть в политические механизмы Армении или повлиять на них.
Я думаю, здесь нам нужно снова провести черту между политическим и культурным. В политическом плане бельгиец армянского происхождения не должен требовать представительства в армянском парламенте. Многие в диаспоре хотели бы, в идеальном мире, иметь 10-15 специально зарезервированных мест в армянском парламенте для представителей армянской диаспоры. Но на каком основании? Это совершенно бессмысленно.
Более того, у меня нет двойного гражданства. У меня только один паспорт, бельгийский. Поэтому я не вижу, на каком основании я могу требовать политических прав в Армении только из-за своего армянского происхождения. Конечно, я могу высказывать своё мнение по делам Армении, как, например, по поводу вырубки лесов в Бразилии. Но я не требую представительства в бразильском парламенте.
И поэтому, как мне кажется, опасность диаспоры двояка: культурная утрата, культурное размывание, а также искушение вмешиваться в дела Армении.
— Как Вы определяете армянскую идентичность, и какую именно армянскую идентичность Вы пытаетесь передать своим детям?
— В этом вопросе много вопросов. Что такое армянская идентичность? Я не знаю. Поэтому начну с самого простого: я не знаю. Это как спросить еврея, что значит быть евреем. Одни говорят, что это религиозная принадлежность, другие — что это кровь, а третьи — что это традиция.
— А как Вы её несете?
— Я отвечу вам как юрист: я не знаю, и по-разному. Для меня, на очень личном уровне, это традиция. Это традиция, потому что я атеист. У меня бельгийский паспорт, я чувствую себя бельгийцем, не отрицая своего происхождения. И поэтому это традиция, это чуткость, это культура, это воспоминания о потерянном времени.
Что касается моих детей, то этот вопрос очень личный, и поскольку он очень личный, я не буду вдаваться в подробности. Я, как и многие из моего поколения, оказался перед дилеммой: либо рассказывать им слишком много и обременять, бомбардировать их, либо молчать, чтобы защитить их. Поэтому я попытался найти узкую тропинку на вершине горы, сея между ними маленькие камешки.
И два семени, которые я посеял и которые до сих пор противостоят времени, — это их имена. Мой сын носит имя моего деда, Ваграма, а моя дочь — имя моей двоюродной бабушки, Мелины. Для меня это способ уважения к традициям, чуткости и культуре. Но это не политическое обязательство.
Я также отказываюсь быть активистом в своей жизни, и это личное, обусловленное моим воспитанием. Мне это не нравится, но я это уважаю. Лично я не активист. Я не хочу быть активистом. Я предпочитаю быть мыслителем, диалектиком, потому что у активиста нет сомнений. И я думаю, что, благодаря моему правовому и философскому формированию, - сомнение незаменимо.