«Известные армяне Бельгии»: армянская идентичность — часть личности психолога Лизы Абаджян

В рамках проекта «Известные армяне Бельгии» «Арменпресс» представляет историю памяти, полную молчания и «невысказанного», где боль часто передается не словами, а повседневными деталями.

В эксклюзивном интервью корреспонденту «Арменпресс» психолог Лиза Абаджян рассказала о пути, который прошла ее семья, начиная с истории миграции после Геноцида и заканчивая обустройством в Бельгии. Из Айнтапа и Аданы - в Египет, Бейрут и Париж, затем в Антверпен и Брюссель. Этот путь одновременно рассказывает о выживании и восстановлении: культура труда, стойкость, сохранение идентичности. И в центре разговора один вопрос: как передать историю, не передавая травму.

- Пожалуйста, расскажите историю Вашей семьи, как и откуда она попала в Бельгию?

- Как и многие в диаспоре, они пережили тяжелые испытания геноцида, особенно по отцовской линии. История моих родителей — это долгий путь миграции, депортации и многочисленных переездов. По отцовской линии они из Айнтапа, по материнской — из Аданы. Моя мать выросла в Египте, мой отец — в Бейруте.

Мой отец вырос в крайней нищете вместе со своими родителями. Он был вторым из 14 детей; младенческая смертность в семье была очень высокой. Большая семья жила в двухкомнатной квартире. Он мало учился, только в начальной школе. Он рассказывал, что часто они с утра до вечера ели только хлеб и оливки. Он начал работать в очень раннем возрасте, чтобы помочь родителям.

В 17 лет он пережил трагедию, которая оставила глубокий след на всей его жизни. У его 14-15-летней сестры Мари обнаружили опухоль головного мозга. Ливанские врачи сказали, что ничем не могут помочь, но, возможно, французские врачи смогут. Мой отец сопровождал свою мать и больную сестру в Париж на военном корабле. Он спал в грузовых отсеках корабля, а его мать и сестра — в медицинском пункте.

Мой отец часто повторял, как трудно заснуть, когда голоден, и он действительно был голоден. В нашем доме, когда мы ели жареную курицу, мама всегда готовила два куска, чтобы осталось на следующий день. А отец говорил: «Нас трое, и мы едим двух цыплят, а раньше мы ели одного на двенадцать… только по праздникам».

Его зубы и ногти были травмированы от тяжелой жизни и бедности. Позже, конечно, он смог привести их в порядок, но жизнь была очень трудной. И ко всему этому добавилась трагедия: к тому времени, как они накопили деньги, организовали поездку и отвезли его сестру в Париж… она умерла там через два дня.

Его мать была убита горем и хотела вернуть тело в Бейрут, чтобы похоронить ребенка рядом с собой. Отец, растерянный и беспомощный, не знал, как оплатить их возвращение. А он хотел остаться. Он говорил: «Это Европа», вроде это место, где есть правила, порядок и возможность начать жизнь. И поэтому он остался в Париже. Поскольку он был учеником, он работал в Ливане почти бесплатно и не всегда получал зарплату. Управляющий говорил: «Заплачу завтра… завтра…», и это «завтра» могло быть через три недели, месяц или никогда. Мой отец говорил себе: «По крайней мере, здесь есть правило, и время ценится».

Позже он работал в ювелирной и алмазной промышленности. Его отец был ювелиром, так что у него был определенный опыт. Сначала он работал с синтетическими камнями, затем развился. В конце концов ему удалось встать на ноги, но и в Париже это было нелегко.

Он жил один, вдали от семьи, в маленькой комнате на верхнем этаже старого здания. Район был дешевым, арендная плата низкой. Была только одна раковина; туалеты были общими, внизу, без ванной комнаты. Он говорил мне: «Ты не знаешь, сколько всего человек может сделать в раковине». Стирал белье, готовил еду, мылся — всё с помощью раковины. Он также рассказывал мне о том, как ему было одиноко во время праздников: Рождества, Нового года… С моим «европейским» мышлением я бы спросила: «А у тебя не было друзей?» Он отвечал: «Ты думаешь как дочь богача. Друзья — это дорогое удовольствие: нужно куда-то ходить, в ресторан, покупать напитки. А я хотел отправлять свои деньги семье. Я едва сводил концы с концами. Так что, нет, никакой социальной жизни не было».

Вот так. Я из рабочей семьи. Культуру труда и многие важные ценности я получила в основном от отца.

- А со стороны матери?

- Со стороны матери обстановка была намного обеспеченнее и благополучнее. У неё остались хорошие воспоминания о детстве. Она была старшей из трёх дочерей. Выросла в Египте, училась в частной английской школе. Домработница сопровождала ее в школу. Ее отец был бухгалтером в бельгийской компании и хорошо зарабатывал. В Египте они жили очень комфортно. Затем, когда сменился режим, они уехали.

Думаю, именно во время одной из поездок в Париж моя мать познакомилась с моим отцом. Затем они поселились в Антверпене. В то время алмазный мир делился на два центра: Антверпен и Париж. Мой отец сказал моей матери: «Ты можешь выбрать: я могу работать в Париже или в Антверпене». Моя мать предпочла Антверпен. Мои сестры жили в Антверпене. Тринадцать лет спустя, незадолго до моего рождения, они переехали в Брюссель, потому что Антверпен становился все более «фламандским». Для моего отца приоритетом были дети, семья.

- Ваш отец уже работал в алмазной промышленности?

- Да. Он уже работал, когда познакомился с моей матерью. Он уже выбрался из нищеты и работал небольшим ювелиром, огранщиком алмазов. Он был на 12 лет старше моей матери.

- Вы всегда упоминаете, что много разговаривали с родителями за обеденным столом. Была ли армянская идентичность в центре для вас?

— Мои родители говорили друг с другом по-армянски. Они спорили по-армянски, рассказывали секреты по-армянски. Я понимала в основном пассивно.

Мой отец был очень харизматичным, полным убеждений. Он хотел, чтобы я была «бельгийкой, более бельгийкой, чем бельгийцы». Я не буду говорить за своих сестер, но в моем случае — да. Мои сестры повзрослели раньше и увидели более строгого отца. Я же в конце жизни видела скорее «милого папу», очень любящего.

Мы втроем долгое время были вместе. Мои сестры рано вышли замуж и рано уехали. Я была, так сказать, «поддержкой в ​​старости» для своих родителей. Я всегда росла в одном и том же районе, на юге Икселя, в районе проспекта Эрнестины. И там я закончу свою жизнь. Мои родители похоронены на кладбище Икселя, где однажды буду похоронена и я.

Армянство было для меня центральным, но с интересным противоречием. Мой отец хотел максимальной интеграции. Моя мать хотела, чтобы я говорила по-армянски. Отец говорил: «Зачем ей армянский? Пусть учит голландский и английский, они полезны». Для него будущее всегда было превыше всего: преуспеть, адаптироваться, интегрироваться. Я понимала их армянский, по крайней мере, их собственный.

Они также очень переживали о том, как передать историю, не передавая травму. Я знала о хачкаре, «полутора миллионах», о 1915 годе, об Османской империи… Я знала основы. Но детали я узнала слишком поздно, потому что они меня оберегали.

Армянство было центральным, но они оберегали меня. Мой отец часто пытался релятивизировать ситуацию: «Человечество бесчеловечно… человек человеку - волк. В этом мире много ужасов. Это случается не только с армянами». Он изо всех сил старался, чтобы я не задохнулась от ужаса.

Когда я повзрослела и начала по-настоящему читать, я даже не спала. Мой муж, в котором тоже есть немного армянской крови, впервые отвез меня в Армению в 2007 году.

Мы привыкли к «городским поездкам»: утром мы сидели в кафе, читали путеводители, каждый из нас составлял свой план, а потом присоединялись к остальным. В тот день он составлял план, а я постоянно оглядывалась по сторонам. Он спросил: «Что ты делаешь? Скажи, куда хочешь съездить». Я ответила: «Я смотрю на людей». Он: «На что ты так много смотришь?» Я сказала: «Я никогда в жизни не видела столько армян».

Слышать армянскую речь повсюду было очень сильным чувством. Я даже не читала путеводитель. Я сказала ему: «Куда ты хочешь, чтобы мы поехали, я тебе доверяю». Мы видели всё, но это произвело огромное впечатление.

Мой муж сыграл большую роль; именно он купил мне первые книги по истории Армении. И когда я начала глубоко вчитываться … мне снились кошмары. Тяжело понимать, через что прошли мои предки, противоположную сторону человечества… Конечно, мы не единственные, но это тесно связано с душевной травмой.

- Вы уже были психологом в то время?

- Да, и это было очень интересно. Я начала учиться, читать. Во время моей учебы «психотравматологическая клиника» в современном понимании была не очень развита: в основном говорилось об индивидуальных травмах (нападение, насилие, эксплуатация), а не о коллективных.

В литературе, особенно после Холокоста, было много работ о передаче: что мы передаем, как мы передаем. И вывод часто один и тот же: мы всегда передаем, хотим мы этого или нет. Если не словами, то невыразимым, «инфравербальным», бессознательным. Даже в тишине есть что-то: «черная дыра», тайна, эмоциональный груз. Моя мать не говорила о геноциде, но плакала: это передавалось.

Помню, мне было около 12 лет, когда по телевизору показали фильм Holocauste. В школе предупредили: это тяжело, можешь посмотреть с родителями. Я хотела посмотреть. Моя мать сказала: «Зачем тебе смотреть такие ужасы, ты еще такая маленькая?» Но я настояла… и, конечно же, это вновь пробудило их историю: попытку истребления целого народа.

- Какую роль армянская идентичность играет в Вашей работе психолога сегодня?

- Думаю, это составляет часть моей идентичности. В моей работе, возможно, проявляется особая чуткость к страданиям и симптомам, связанным с психологической травмой. А в личной жизни — очень большая роль.

Мои родители принимали активное участие в жизни общины, в различных комитетах и ​​собраниях армян в Бельгии. Я много лет шла по их стопам. У них было много друзей, и они были очень глубоко вовлечены в жизнь общины. Когда я росла, община была меньше: несколько семей, все друг друга знали, они встречались в «армянском клубе». Дети и подростки все знали друг друга.

- Что значит для Вас армянская идентичность сегодня?

- Это культурное богатство, наследие, сложная история. Конечно, есть Геноцид, но не только он. Важно, чтобы мы помнили Армению не только через призму Геноцида. Сегодня есть и другие проблемы.

Если бы мне, например, пришлось произнести тост, первый был бы за здоровье всех, второй — за стабильность и безопасность Армении. Мы очень обеспокоены. Армянская идентичность всегда присутствует.

- Что Вы пытались передать своим детям?

- Передача знаний очень важна. Оба моих родителя были армянами. В случае с моими детьми это сложнее, они представляют собой многокультурную смесь.

К счастью, есть армянская линия и по линии моего мужа, и не обычная. Он очень гордился этим наследием. В родословной его бабушки, в роду Гислен д’Аршо, есть армянские корни в связи с Богосом Нубаром, основателем Армянского благотворительного союза. Все в нашей семье хорошо знали историю армян.

Мой свекор был англичанином, очень образованным, служил в Queen’s Guard, генерал Дермот Бланделл… Он тоже очень хорошо знал историю армян. Мы были очень близки.

Мои дети выросли в этой среде: английское наследие, моя сторона, и особенно наследие моей матери, которая очень помогла в их воспитании. Мой отец умер рано. Моя мать стала для них второй матерью. Благодаря ей я смогла работать и построить карьеру.

- Что Ваши дети взяли из армянской идентичности?

- Вам следует спросить их самих. Я водила их в армянскую школу по субботам. Моя дочь была более терпеливой, а сын — более непокорным. Он говорил: «Ты заставляешь меня ходить в школу и по субботам. Я уже пять дней сижу на скамье, и я не хочу так проводить выходные».

Я мечтала о более игровом методе обучения, но это не очень хорошо получилось. Особенно сильно я давила на них в раннем возрасте, потому что знала, что, когда они вырастут, им это больше не понадобится. Они немного понимают и очень рады ездить в Армению. У них также есть армянские друзья. Их идентичность смешанная: не только бельгийская, не только английская, есть еще и австро-венгерское наследие от бабушки по отцовской линии. В моем случае все было проще, в их — сложнее.

- Вы также занимались политикой. Почему это было важно?

- Потому что я одновременно в большой степени и армянка, и бельгийка, как сказал бы Азнавур. Я участвую в местной жизни. Все началось с активности в социальных сетях против «Good Move». Мне казалось, что некоторые экологические инициативы наносят ущерб мелким рабочим, ограничивая основное средство передвижения — автомобиль. Я была очень активна, и люди начали предлагать варианты. Сначала CDH (позже Les Engagés), затем MR, который я и выбрала.

- То есть Вы так вошли в политику?

- Не совсем. Настоящее начало было в 2020 году, когда произошла турецко-азербайджанская агрессия против Нагорного Карабаха. Это вновь пробудило травму. Я помню, как, свернувшись калачиком в постели, читала об использовании запрещенного оружия: кассетных боеприпасов, белого фосфора… ужасно и нереально. И казалось, что никто не реагирует.

Во время пандемии COVID-19 я испытывала чувство тревоги, «дереализацию», как мы это называем в травматологической клинике. Я думала, что это невозможно. Потом я приходила на работу и видела: пробки, повседневная жизнь, все нормально, как будто ничего не происходит. Почти ни слова в СМИ.

Я сказала себе: я должна что-то сделать. Моя подруга, Надин Каламиан, дала мне толчок. Я выступила с гражданской инициативой в совете общины Икселя, чтобы нарушить молчание и потребовать гуманитарной помощи. Мэр этого региона, Кристос Дулькеридис, предложил организовать выставку, и мы провели её, представив очень выразительные фотографии Оливье Папеньеса, запечатлевшие разрушения Нагорного Карабаха.

- И в конце - что для Вас сегодня значит Армения?

- Тревога, но также и огромная эмоциональная связь. Я люблю ездить в Армению и бываю там несколько раз в год. Мы собираемся там с семьёй и родственниками, которые приезжают из Канады, Австралии, Франции, США. Это наше место встреч и воссоединения, а также место отдыха.

Я мечтаю о суверенной, стабильной, безопасной и мирной Армении. Для меня это культура, история, стойкость и место, которое глубоко трогает меня. Мне также нравится рассказывать о ней другим. Первой группой была семья моего мужа, им очень понравилось. Затем были врачи, потом члены Брюссельской ассоциации молодых юристов, а потом друзья. Все сказали, что были очень тронуты.