Известные армяне Бельгии. Ара Вруйр: ковроткачество как наследие

Некоторые дома ковроткачества в Бельгии уже более века выдерживают испытание временем, храня в себе не только образцы ремесла, но и истории, пути изгнания, передачу наследия и стойкость. С 1920 года Дом ковров Вруйра, расположенный на площади Комеди 4 в Антверпене, воплощает в себе эту преемственность, переплетая ремесло, память и человеческую историю.

Ара Вруйр — одновременно мастер, хранитель памяти и живой свидетель семейного наследия, глубоко укоренившегося как в армянской, так и в европейской истории.

В эксклюзивном интервью корреспонденту “Арменпресс” в Брюсселе он рассказал о пути, который прошла его семья, обосновавшаяся в Бельгии в начале XX века, а также о том, как ковроткачество сначала стало средством выживания, а затем профессией, передаваемой из поколения в поколение. Он также поделился своими и глубокоми и тонкими размышлениями о значении сохранения идентичности, адаптации и передачи наследия в постоянно меняющемся мире.

Это редкое свидетельство, где личная история переплетается с более масштабной историей, а ковроткачество становится связующим звеном между памятью, культурой и современностью.

— Когда и при каких обстоятельствах Ваша семья поселилась в Бельгии?

— Необходимо различать две ветви моей семьи, отцовскую и материнскую, поскольку их истории совершенно разные.

По отцовской линии мой дед покинул Константинополь довольно рано. Фактически, его отец вместе со своими 16- и 18-летними сыновьями уже тогда почувствовал, что у армян в Константинополе нет будущего. Это произошло после первых массовых убийств конца XIX века, в 1895-1896 годах, когда напряжение явно нарастало. Они решили уехать. Одной из причин переезда в Брюссель был брат моего деда, который хотел научиться играть на скрипке.

По материнской линии - история другая. Мой дед, начав почти с нуля, постепенно создал крупное предприятие, связанное с бакинскими нефтяными месторождениями. Семья жила в Тифлисе, который в то время был одним из культурных центров Кавказа. Во время русской революции они находились в Европе, и им посоветовали не возвращаться. Поэтому они остались здесь. Хотя они потеряли почти всё, у них всё ещё оставались кое-какие финансовые ресурсы, и благодаря деньгам, накопленным в Европе, по прибытии в Брюссель они смогли купить дом.

— Кто же в семье начал заниматься ковроткачеством?

— Мой дед, почти против своей воли. После прибытия в Бельгию два младших брата остались одни. Их отец умер в Константинополе, где он остался, чтобы оплатить их образование. Им пришлось самим о себе заботиться. Брат-скрипач играл в кафе и пивных Брюсселя и смог продолжить обучение в консерватории, получив первую премию и начав многообещающую карьеру, которая, к сожалению, была прервана Первой мировой войной.

Мой дед, в свою очередь, отлично владел немецким языком благодаря образованию в немецкой школе в Константинополе. Сначала он работал прислугой, затем познакомился с семьей Каракехян, которая занималась торговлей коврами в Брюсселе с 1880 года. Он представил их павильон на Всемирной выставке в Льеже и работал с ними до 1914 года.

Во время войны армянские семьи с османскими документами покинули Бельгию, опасаясь возвращения в Турцию. Они нашли убежище в Нидерландах, где мой дед в 1917 году открыл свой первый магазин. После войны он вернулся в Бельгию и там продолжил свой бизнес.

— Как Вашей семье удалось интегрироваться в профессиональном смысле?

— Прежде всего, было желание адаптироваться, интегрироваться и выжить. Акцент на армянской культуре появился позже. Первым шагом была адаптация, вторым — память.

Мой дедушка говорил на нескольких языках, посещал интеллектуальные мероприятия и довольно легко адаптировался. Он прекрасно владел французским языком, который выучил в швейцарской школе. Единственная трудность была финансовой: он намеренно выбрал небольшой магазин, потому что считал, что большое помещение будет выглядеть пустым с небольшим количеством ковров.

— Какое место занимают Ваши армянские корни в Вашей сегодняшней деятельности?

— Они не занимают какого-то особого места. Всё смешано. Я не всегда определяю себя как армянина. Если тема возникает естественным образом в разговоре, я говорю об этом. В противном случае, я не чувствую необходимости настаивать на этом.

Я также глубоко чувствую себя и фламандцем: я выучил голландский, говорю на местном диалекте и адаптируюсь к окружающей среде. Эти идентичности сосуществуют без противоречий.

- Трудно ли жить в мультикультурной среде?

— Я никогда не воспринимал это как сложность, а скорее - как преимущество. Дома я говорил по-французски, моя мама — по-русски, а отец — по-армянски. Армянский язык, который я выучил, был очень простым. У нас были еженедельные уроки с моей тётей, которая обучала детей нашей общины. Это было строго, не очень приятно, и мы так и не научились писать безупречно. Я могу писать, но с множеством ошибок.

— Почему Вы продолжили семейное дело?

— Изначально это не было предусмотрено. Мой отец всегда говорил: “сначала делай то, что хочешь”. Я начал заниматься юриспруденцией, затем философией, но мне нужно было более конкретное занятие.

В конце концов, я попробовал поработать в магазине, несмотря на опасения по поводу работы с отцом. К моему удивлению, всё сложилось хорошо. Решающим стал трёхмесячный профессиональный тур в Египет, Иран, Афганистан, Индию и Непал. Я понял, что эта профессия многогранна, в ней нет повторяющейся рутины, и она требует постоянного обучения на разных континентах.

— Какие ценности Вы передали своей дочери, которая сейчас руководит компанией?

— Абсолютной ценности не существует, за исключением умения адаптироваться. В нашей профессии очень мало определенности. История ковров полна пробелов. Вы должны научиться сомневаться, проверять, прислушиваться и не принимать все как бесспорную истину.

— Вы рады, что Ваша дочь продолжает семейное дело?

— Конечно. Это редкое и ценное дело. С детства она мечтала стать продавцом ковров, в то время как другие мечтали о балете.

— Есть ли какое-то изделие, символизирующее историю Вашей семьи?

— Да, это персидский ковер, ценность которого заключается прежде всего в уникальности его рисунка. Вероятно, он сохранился, потому что в то время никто не обращал на него внимания. Он передавался из поколения в поколение.

— Как Вы объясните исключительную долговечность Вашего Дома?

— Здесь большую роль сыграла случайность. С 1920 по 1980 год мы арендовали один и тот же магазин. Хозяева были очень понимающими, особенно в годы Великой депрессии и войны 1930-х годов. Без них мы бы не выжили.

В 1980-х годах они решили продать его. Мой отец смог купить здание, а затем и два соседних здания. Остальное — результат жизненных обстоятельств.

— Какую связь Вы поддерживаете с Арменией?

— Мой первый визит в Армению был в 1978 году, вместе с армянами из общины. Это был очень эмоциональный опыт, полный воспоминаний. Мы открыли для себя места, дома, семейные истории.

Второй визит в 1998 году с детьми и друзьями позволил мне лучше узнать Армению. Я сам составил маршрут, иногда вопреки советам местных агентств. Это было насыщенное и незабываемое путешествие.

—В конечном счете, что значит для Вас быть армянином?

—Это не позиция. Это не то, что я постоянно провозглашаю. Это культура, которую ты несешь в себе. Я много сделал для общины, но сегодня для меня важны люди, а не их происхождение.

—Как Вам кажется, что Вы сможете передать Вашим детям?

—Осознание, а не принуждение. Они свою идентичность признают по-своему. Армянская идентичность — это не постоянная борьба, а внутреннее присутствие, о котором нельзя забывать.